Preoccupied with the United States

То, что Россия заблокировала принятие резолюции ООН по Сирии, на первый взгляд кажется очередным позором российской внешней политики — однако реальность, как обычно, немного сложнее. Опубликованная статья Дмитрия Тренина в Foreign Affairs в какой-то мере проливает свет на ориентиры российской дипломатии на Ближнем Востоке. Особенно любопытен момент насчет того, как на нее повлияла война в Ливии, ход которой радикально поменялся после принятия резолюции ООН о «no-fly zone» — Россия тогда воздержалась от голосования.

The NATO no-fly zone soon led to an offshore war against the Qaddafi regime. As Russian officials argued, vicious as the Qaddafi government may have been, the war’s long agony resulted in a number of deaths among civilians, if not so much in Benghazi, as once feared, then in Tripoli and in Qaddafi strongholds such as Sirte. As Moscow sees it, the foreign militaries that intervened bear at least some responsibility for those deaths. And so far, the new Libyan regime has proved far less secular than the one it replaced, with some of its leaders suspected of having links to al Qaeda. It also has been unable to control Qaddafi’s abandoned arsenals, or even preserve unity in its own ranks. What was billed as a revolution seemed to many in Moscow to be a civil war that replaced a dictatorship with chaos.

(Читать целиком)

Terrorist revolutionaries

Глобальный исламский терроризм, судя по всему, уходит в прошлое — не столько стараниями Запада и местных властей по физическому устранению террористов, сколько в силу все меньшей поддержки со стороны мусульман. Чарльз Курцман (Charles Kurzman) в статье для Foreign Policy под названием «Why Is It So Hard to Find a Suicide Bomber These Days?» рассказывает о трудностях, с которыми сейчас сталкивается Аль Каеда: падение популярности среди мусульман, некомпетентность и немногочисленность американских wannabe-террористов, конкуренция со стороны локальных террористических организаций.

Но главное — ставка Аль Каеды на всемирный джихад-революцию, который поддержали бы широкие массы мусульман, оказалась напрасной. Проблема, с которой исламисты столкнулись еще в 70-х гг., так и не была решена: несмотря на локальные победы, исламский терроризм остается уделом маргиналов; его поддержка населением со временем только падает, и новые методы ведения борьбы, направленные на ее эскалацию — например, учащающиеся атаки на свадьбы, кафе и мечети и на либеральных мусульманских деятелей, — лишь еще больше отчуждают террористов.

The late Osama bin Laden frequently sounded this theme. «Each day, the sheep in the flock hope that the wolves will stop killing them, but their prayers go unanswered,» he declared in May 2008. «Can any rational person fail to see how they are misguided in hoping for this? This is our own state of affairs.» Bin Laden and Ayman al-Zawahiri, his successor as al Qaeda's leader, have infused their statements with a triumphal, inspirational tone, but their disappointment shows through. «There is no excuse for anyone today to stay behind the battle,» Zawahiri lectured in a video released on the Internet in 2007. «We continue to be prisoners, restrained by the shackles of [mainstream Islamic] organizations and foundations from entering the fields of battle. We must destroy every shackle that stands between us and our performing this personal duty.»

Любопытно, что исламский терроризм, кажется, повторяет судьбу левых революционных движений ХХ века. Не лишним, возможно, было бы увидеть его не восточным изобретением, враждебным Другим западного мира, но ответом западной системе — уже вписанным в эту систему. Если революция в марксистском понимании была с самого начала конструктом системы (и как бы ответом ей), то почему исламская революция не может быть понята аналогично? Терроризм как символический жест противопоставлен системе, но организованный, идеологизированный терроризм, мыслящий себя как священную войну и который, кроме всего прочего, выставляет себя интерфейсом между этим и загробным миром — не противоречит системе сколько-нибудь радикально. Организованный терроризм строится по западным революционным моделям — и, возможно, может быть понят через них.

Колонка Михаила Идова в «Снобе»

Русско-американский прозаик Михаил Идов больше двух лет вел колонку в журнале «Сноб». На днях он опубликовал последний выпуск и подвел итоги — в виде «топ-10» (внизу страницы). Все эти тексты чрезвычайно интересны; в нашей редакции особенно зачитываются «Устричной рулеткой». То, что говорится там о Нью-Йорке, любой москвич понимает даже слишком хорошо.

Мне ни разу в жизни не попадалось тухлой устрицы. Той самой знаменитой тухлой устрицы, от которой моментально и с фейерверком выворачивает наизнанку. По идее это должно укреплять мою веру как в самих устриц, так и в скрупулезность ресторанов, где их подают. На самом же деле происходит обратное: я с каждым годом нервничаю на этот счет все больше и больше. Почему? Потому что в моем воображении устрицы представляют собой нечто вроде рулетки — каждый выигрыш умножает вероятность проигрыша. И согласно этой логике моя полоса везения явно затянулась. Вот-вот оборвется. Не на этой, так на следующей. Не на этой, так на следующей. При этом устрицы я теперь заказываю едва ли не чаще, чем раньше, в попытке убедить себя, что невроз надо мной не властен, что само по себе является метаневрозом. Но если я от них откажусь, то получается, что устрицы победили. (Читать дальше)