Preoccupied with the United States

То, что Россия заблокировала принятие резолюции ООН по Сирии, на первый взгляд кажется очередным позором российской внешней политики — однако реальность, как обычно, немного сложнее. Опубликованная статья Дмитрия Тренина в Foreign Affairs в какой-то мере проливает свет на ориентиры российской дипломатии на Ближнем Востоке. Особенно любопытен момент насчет того, как на нее повлияла война в Ливии, ход которой радикально поменялся после принятия резолюции ООН о «no-fly zone» — Россия тогда воздержалась от голосования.

The NATO no-fly zone soon led to an offshore war against the Qaddafi regime. As Russian officials argued, vicious as the Qaddafi government may have been, the war’s long agony resulted in a number of deaths among civilians, if not so much in Benghazi, as once feared, then in Tripoli and in Qaddafi strongholds such as Sirte. As Moscow sees it, the foreign militaries that intervened bear at least some responsibility for those deaths. And so far, the new Libyan regime has proved far less secular than the one it replaced, with some of its leaders suspected of having links to al Qaeda. It also has been unable to control Qaddafi’s abandoned arsenals, or even preserve unity in its own ranks. What was billed as a revolution seemed to many in Moscow to be a civil war that replaced a dictatorship with chaos.

(Читать целиком)

Terrorist revolutionaries

Глобальный исламский терроризм, судя по всему, уходит в прошлое — не столько стараниями Запада и местных властей по физическому устранению террористов, сколько в силу все меньшей поддержки со стороны мусульман. Чарльз Курцман (Charles Kurzman) в статье для Foreign Policy под названием «Why Is It So Hard to Find a Suicide Bomber These Days?» рассказывает о трудностях, с которыми сейчас сталкивается Аль Каеда: падение популярности среди мусульман, некомпетентность и немногочисленность американских wannabe-террористов, конкуренция со стороны локальных террористических организаций.

Но главное — ставка Аль Каеды на всемирный джихад-революцию, который поддержали бы широкие массы мусульман, оказалась напрасной. Проблема, с которой исламисты столкнулись еще в 70-х гг., так и не была решена: несмотря на локальные победы, исламский терроризм остается уделом маргиналов; его поддержка населением со временем только падает, и новые методы ведения борьбы, направленные на ее эскалацию — например, учащающиеся атаки на свадьбы, кафе и мечети и на либеральных мусульманских деятелей, — лишь еще больше отчуждают террористов.

The late Osama bin Laden frequently sounded this theme. «Each day, the sheep in the flock hope that the wolves will stop killing them, but their prayers go unanswered,» he declared in May 2008. «Can any rational person fail to see how they are misguided in hoping for this? This is our own state of affairs.» Bin Laden and Ayman al-Zawahiri, his successor as al Qaeda's leader, have infused their statements with a triumphal, inspirational tone, but their disappointment shows through. «There is no excuse for anyone today to stay behind the battle,» Zawahiri lectured in a video released on the Internet in 2007. «We continue to be prisoners, restrained by the shackles of [mainstream Islamic] organizations and foundations from entering the fields of battle. We must destroy every shackle that stands between us and our performing this personal duty.»

Любопытно, что исламский терроризм, кажется, повторяет судьбу левых революционных движений ХХ века. Не лишним, возможно, было бы увидеть его не восточным изобретением, враждебным Другим западного мира, но ответом западной системе — уже вписанным в эту систему. Если революция в марксистском понимании была с самого начала конструктом системы (и как бы ответом ей), то почему исламская революция не может быть понята аналогично? Терроризм как символический жест противопоставлен системе, но организованный, идеологизированный терроризм, мыслящий себя как священную войну и который, кроме всего прочего, выставляет себя интерфейсом между этим и загробным миром — не противоречит системе сколько-нибудь радикально. Организованный терроризм строится по западным революционным моделям — и, возможно, может быть понят через них.

Третье понятие свободы

Редакция нашего сайта вернулась из незапланированного отпуска и продолжает публикацию интересных материалов, найденных в интернете. Видео от Рюмина будет выложено с небольшой задержкой, вызванной несовместимостью видео-форматов.

На Либерти.ру — перевод довольно любопытной статьи британского философа Квентина Скиннера «Третье понятие свободы». Особое удовольствие можно получить, применяя рассуждения Скиннера и авторов, которых он упоминает, к современному политическому процессу в России.

Позиция Берлина, согласно которой негативная свобода должна быть выстроена в качестве отсутствия вмешательства, остается ортодоксальной, причем в наибольшей степени она почитается в Великобритании и в США. Однако в этом факте немало иронии, особенно если взять Соединенные Штаты, которые были рождены конкурирующей теорией, утверждающей, что негативная свобода состоит в отсутствии зависимости. Когда Конгресс принял в июле 1776 года «Декларацию» Томаса Джефферсона, ее решили назвать, как всем, конечно, хорошо известно, «Декларацией независимости». Но часто ли мы задумываемся над этими словами? Независимость от чего? От жизни, зависящей от произвола британской короны. И почему Конгресс считал, что это оправдывает революцию? Именно по причине согласия с классическим положением, по которому, если вы зависите от расположения другого человека, который может решить, сохранять ли ваши права, это значит, что вы живете в рабстве, даже если ваши права на деле не нарушаются.

Выдающееся советское ноу-хау

На Actualcomment.ru — рецензия на книгу «Советская юстиция при Сталине» за авторством Кирилла Мартынова, не понаслышке знакомого с проблемой следственного террора в России.

<...> В самое лихое сталинское десятилетие 1938-48 годов число оправдательных приговоров составляло в среднем около 10%. В царской России эта цифра доходила до трети, в первые десятилетия советской власти составляла чуть больше 10%. Уже к 1951 году этот показатель в некоторых регионах РСФСР упал до 2,7%. <...> Именно в этой «перфекционистской» системе правосудия возникает модель, которая практически не позволяет человеку, привлеченному к ответственности, быть оправданным. <...>