Краткая история теории менеджмента

На реддите недавно обсуждали статью из журнала «The Atlantic», написанную Мэтью Стюартом — философом, который основал консалтинговую фирму и успешно проработал в ней больше десяти лет, прежде чем уйти на заслуженный отдых и отдаться свободному философствованию. В статье «The Management Myth» Стюарт призывает будущих менеджеров учить философию, а не теорию менеджмента, которая, на его взгляд, довольно бесполезна. История теории менеджмента, вкратце им пересказанная — еще один аргумент в пользу этого предложения. Она началась с эксперимента в начале ХХ века, который не удалось повторить, вывода, который не удалось обосновать, и дала соответствующие плоды.

I once sat through a presentation in which a consultant, a Harvard M.B.A., showed a client, the manager of a large financial institution in a developing country, how the client company’s “competitive advantage” could be analyzed in terms of “the five forces.” He even used a graphic borrowed directly from guru-of-the-moment Michael Porter’s best-selling work on “competitive strategy.” Not for the first time, I was embarrassed to call myself a consultant. As it happens, the client, too, had a Harvard M.B.A. “No,” he said, shaking his head with feigned chagrin. “There are only three forces in this case. And two of them are in the Finance Ministry.”

Обсуждение на реддите тоже стоит посмотреть (промотав первый тред, где осел избыток остроумия).

Третье понятие свободы

Редакция нашего сайта вернулась из незапланированного отпуска и продолжает публикацию интересных материалов, найденных в интернете. Видео от Рюмина будет выложено с небольшой задержкой, вызванной несовместимостью видео-форматов.

На Либерти.ру — перевод довольно любопытной статьи британского философа Квентина Скиннера «Третье понятие свободы». Особое удовольствие можно получить, применяя рассуждения Скиннера и авторов, которых он упоминает, к современному политическому процессу в России.

Позиция Берлина, согласно которой негативная свобода должна быть выстроена в качестве отсутствия вмешательства, остается ортодоксальной, причем в наибольшей степени она почитается в Великобритании и в США. Однако в этом факте немало иронии, особенно если взять Соединенные Штаты, которые были рождены конкурирующей теорией, утверждающей, что негативная свобода состоит в отсутствии зависимости. Когда Конгресс принял в июле 1776 года «Декларацию» Томаса Джефферсона, ее решили назвать, как всем, конечно, хорошо известно, «Декларацией независимости». Но часто ли мы задумываемся над этими словами? Независимость от чего? От жизни, зависящей от произвола британской короны. И почему Конгресс считал, что это оправдывает революцию? Именно по причине согласия с классическим положением, по которому, если вы зависите от расположения другого человека, который может решить, сохранять ли ваши права, это значит, что вы живете в рабстве, даже если ваши права на деле не нарушаются.

Unscientific point of view

Современные художники из группы BLU сделали видео, в котором изображается эволюция жизни во вселенной от ее — вселенной — начала и до конца: «Big Bang Big Boom». При этом вся анимация выполнена на городских стенах, на тротуарах, на пляжах, вообще на самых разных поверхностях. Сама идея не нова, конечно, но воплощение и размах впечатляют. Видео хоть и длинное, но заставляет досмотреть до конца. Интересной, кстати, представляется типичная для современности тотализация эволюционных процессов: эволюция здесь и начинается до появления жизни (со сменой поглощающих друг друга эпох), и «заканчивает» вселенную.

(via neuraum)

Историческая корреспонденция

На сайте «Letters of Note» собирают самую разную историческую корреспонеднцию: от воззвания Жанны Д'Арк середины XV века до ответа Джонни Деппа свои поклонникам, датированного 2008-м годом. Среди прочих интересных вещей: письмо Керуака о Берроузе, письмо Гитлера, подписанное «Всегда ваш, Адольф Гитлер», открытка Пикассо для Жана Кокто. У сайта есть трансляция в ЖЖ.

Спасибо ЖЖ-юзеру gaus, который обратил внимание на этот сайт и, в частности, на телеграммы о «Титанике»:

«Большой барабан» может дать и полевое орудие

На сайте theremin.ru — замечательная подборка статей по теме «Музыка и технология». В частности, там можно узнать о «Гудковой» симфонии Арсения Авраамова, в которой роль инструментов играли заводские гудки, артиллерийские залпы, стрельба пулеметов и т.д. Комментарии автора тоже впечатляют:

<...> Артиллерия. При большой площади разбросанности гудков необходимо иметь для сигнализации хотя бы одно тяжелое орудие и возможность бить из него боевым снарядом (шрапнель не годится, ибо, разрываясь в воздухе, наиболее опасна и дает второй звук взрыва, могущий сбить с толку исполнителей).

«Большой барабан» может дать и полевое орудие.

Опытные пулеметчики (опять-таки при условии стрельбы боевой лентой) не только имитируют барабанную дробь, но и выбивают сложные ритмические фигуры.

Холостые ружейные залпы и частый огонь пачками хороши для звукописных моментов. («Горн»).<...>

В салютующего негра вселилась «французская имперскость»

Нашли недавно ту самую обложку Пари Матч (Paris Match), о которой Барт писал в «Мифологиях» (раздел «Миф сегодня»). Оказывается, на ней изображен не просто «юноша»-негр в форме, а почти ребенок. Интересно также, что Барт нигде не выделяет дополнительных коннотаций, которые обусловлены именно возрастом солдата.

<...> На обложке изображен юноша-негр во французской военной форме, он отдает честь, глядя куда-то вверх, очевидно на развевающийся там трехцветный флаг. Таков смысл зрительного образа. Но и при наивном, и при критическом восприятии мне вполне понятно, что означает этот образ для меня: он означает, что Франция — это великая Империя, что все ее сыны, без различия цвета кожи, верно служат под ее знаменем и что лучший ответ хулителям так называемого колониализма — то рвение, с каким этот чернокожий служит своим «угнетателям». Итак, передо мной здесь опять-таки расширенная семиологическая система: в ней есть означающее, само уже образованное некоторой первичной системой («чернокожий солдат отдает французское воинское приветствие»), есть означаемое (в данном случае — намеренно неразличимое смешение «французскости» и «военного») и, наконец, есть наглядность означаемого, проступающего сквозь означающее. <...>

"Французская имперскость" обрекает салютующего негра на чисто инструментальную роль означающего

Точка с запятой

На сайте «Пушкинского дома» выкладываются сканы стереотипических изданий (в том числе и первых) Пушкина. Теперь можно самостоятельно убедиться в том, что представления Пушкина о начале Евгения Онегина значительно отличаются от аналогичных представлений более поздних издателей, и, как следствие, читателей:

«Мой дядя самыхъ честныхъ правилъ;
Когда не в шутку занемогъ,
Онъ уважать себя заставилъ,
И лучше выдумать не могъ...»

Выдающееся советское ноу-хау

На Actualcomment.ru — рецензия на книгу «Советская юстиция при Сталине» за авторством Кирилла Мартынова, не понаслышке знакомого с проблемой следственного террора в России.

<...> В самое лихое сталинское десятилетие 1938-48 годов число оправдательных приговоров составляло в среднем около 10%. В царской России эта цифра доходила до трети, в первые десятилетия советской власти составляла чуть больше 10%. Уже к 1951 году этот показатель в некоторых регионах РСФСР упал до 2,7%. <...> Именно в этой «перфекционистской» системе правосудия возникает модель, которая практически не позволяет человеку, привлеченному к ответственности, быть оправданным. <...>

Credit the Bourgeoisie

В статусном журнале The New Yorker — статья об эволюции формы концерта классической музыки. Особенно любопытны наблюдения над изменением процентного соотношения в программе концерта ныне живущих и почивших композиторов:

For years, he [Weber] has been gathering data on late-eighteenth- and nineteenth-century performances, and he summarizes his findings in graphs showing how works of dead composers came to dominate concerts in Paris, London, Leipzig, and Vienna. In 1782, in Leipzig, the percentage was as low as eleven. By 1830, it was around fifty, going as high as seventy-four in Vienna. By the eighteen-sixties and seventies, the figure ranged from sixty-nine to ninety-four per cent (in Paris). Matters progressed to the point where a Viennese critic complained that “the public has got to stay in touch with the music of its time . . . for otherwise people will gradually come to mistrust music claimed to be the best,” and organizers of a Paris series observed that some of their subscribers “get upset when they see the name of a single contemporary composer on the programs.” These quotations come from 1843 and 1864. Anyone who believes that twentieth-century composers, with their harsh chords and rhythms, betrayed some sacred contract with the public should spend a few moments absorbing Weber’s data. In fact, the composers were betrayed first.