Symbols

В 1963 году Брюс МакАлистер — 16-летний школьник, только что опубликовавший свой первый рассказ, — отправил 150-ти современным писателям опросники. Он хотел узнать, используют ли авторы в своих текстах символы сознательно — это было частью его спора с учительницей литературы. 75 писателей ответили на его письмо; в том числе Эйн Рэнд, Рэй Брэдбери, Джек Керуак и Джон Апдайк. Эти ответы попали в руки Сары Батлер (Sarah Funke Butler) из прекрасного Paris Review; в публикации ее рассказа об этом предприятии американского школьника есть и сканы писем писателей.

Письмо Эйн Рэнд

The answers to the questionnaire were as varied as the writers themselves. Did Isaac Asimov plant symbolism in his work? “Consciously? Heavens, no! Unconsciously? How can one avoid it?” Iris Murdoch sagely advises that “there is much more symbolism in ordinary life than some critics seem to realize.” Ayn Rand wins the prize for concision; addressing McAllister’s example of symbolism in The Scarlet Letter, she wrote, “This is not a definition, it is not true—and, therefore, your questions do not make sense.” Kerouac is a close second; he writes, “Symbolism is alright in ‘Fiction’ but I tell true life stories simply about what happened to people I knew.” The apologies Bruce received from secretaries—including those of John Steinbeck, Muriel Spark, and Ian Fleming—explaining that they were traveling and unable to respond were longer than that.

(Читать дальше)

Одна из наиболее ярких черт русского общения

Все, на что способны лингвисты в области культурологии — это повторять национальные стереотипы. С одной стороны, статья профессора Воронежского унирвеситета И. А. Стернина «Улыбка в русском коммуникативном поведении» подтверждает этот тезис своими неуместными выводами («повседневный же быт русского человека, его повседневная жизнь были на протяжении многих веков тяжелой борьбой за существование») и феерическим десятым пунктом («русское сознание не воспринимает улыбку, как адресованную кому, как бы не видит в ней коммуникативного смысла (!), воспринимая ее как отражательный, симптоматический сигнал настроения-благополучия в материальном плане (!!!)»). С другой стороны, если отбросить все попытки трактовать коммуникативные практики, то это очень интересный текст, где собраны многие факты, которые мы часто замечаем, но редко рассматриваем как единую «практику улыбки».

Думается, достаточным объяснением наличия той или иной коммуникативной практики является фраза «здесь так заведено».

<...> 7. У русских не принято улыбаться при исполнении служебных обязанностей, при выполнении какого-либо серьезного дела.

Таможенники не улыбаются, поскольку заняты серьезным делом. Продавцы, официанты – тоже. Это особенность русской улыбки уникальна. В Чейз Манхэттен Бэнк в Нью-Йорке висит объявление: «Если наш оператор вам не улыбнулся, заявите об этом швейцару, он вам выдаст доллар».

Не принято, чтобы дети улыбались на занятиях. Русские взрослые учат детей: не ухмыляйся, будь серьезен в школе, во время приготовления уроков, когда с тобой разговаривают взрослые. Одно из самых распространенных замечаний учителя в российской школе: что улыбаешься, пиши.

Улыбка обслуживающего персонала при исполнении служебных обязанностей в России всегда отсутствовала – приказчики, продавцы, официанты, слуги были вежливы, предупредительны, но не улыбались. Улыбку в сфере сервиса у русского персонала надо вырабатывать как профессиональное требование, сама она не появляется. <...>

Различить их в конечном счете почти невозможно

О взаимозависимости филологии и философии очень интересно рассуждает Михаил Ямпольский в своей статье «Филологизация (проект радикальной филологии)». Подходя к проблеме исторически, он в результате создает краткую историю филологии, в которой можно выделить три этапа: зарождение научной филологии с анализом Вольфа «Илиады» и «Одиссеи», затем — формирование двух направлений (филология как «непонимающая дисциплина» (шлегелевская линия) и филология как герменевтика (линия Шлейермахера)) и, наконец, то, что условно можно назвать современным этапом, начиная с Ницше и Хайдеггера, когда филология вновь стала мыслиться «рядом» с философией. Даже те, кого поставленная проблема не слишком волнует, могут получить удовольствие от всей этой захватывающей истории, рассказанной Ямпольским.

<...> Ницше хорошо знал Вольфа, штудировал «Пролегомены» и под их прямым влиянием написал свою вступительную речь в Базеле «Гомер и классическая филология». Эта речь — едва ли не первая в истории филологии декларация о смерти автора. Доводя выводы Вольфа до логического конца, Ницше заявляет, что Гомера как некой авторской целостности вообще нет, что он не что иное, как позднейшая иллюзия герменевтов. Для древних греков Гомер был чистой материальностью, но постепенно он становится ярлыком, обозначающим некое эстетическое целое. В древности, считает Ницше, «значение Гомера понималось материально, а не формально». Но по мере нарастания эстетического начала «материальное значение Гомера, как отца героического эпоса, переходит в эстетическое значение Гомера». Материальное значение связывается Ницше с автономной ценностью фрагмента, слова, эстетическое — с общим понятием формы, плана. Чем больше Гомер связывается с эстетической формой, тем более сам он превращается в чисто эстетический фантом. <...>